Friday, June 27, 2014

9 Урал и Сибирь в сталинской политике


этой сфере фактически оказалась перечеркнутой: из более чем двух десятков приговоров к расстрелу (важнейших для любого суда), вынесенных в первой половине 1942 г., Верховный суд РСФСР отменил почти все.
Учитывая негативные последствия этого шага для всей региональной судебной системы, управление НКЮ РСФСР по Новосибирской области17 во главе с И. Терещенко попыталось исправить создавшееся положение. По итогам проверки Нарымского окрсуда оно направило в высшие органы юстиции страны докладную записку от 27 августа 1942 г., в которой говорилось: «Управление НКЮ РСФСР считает необходимым (...) довести до сведения наркомов юстиции СССР и РСФСР т.т. Рычкова и Горшенина о неправильном подходе судебных коллегий Верхсуда СССР и Верхсуда РСФСР к разрешению дел Нарымского округа по части второй ст. 5810, в результате которого из 26 приговоров с применением расстрела в силе был оставлен только один, во всех остальных случаях расстрел был заменен лишением свободы»18.
Изменение позиции режима в отношении смертной казни, ясно выраженное в решениях высших судебных органов, имело логичное объяснение и было продиктовано прагматическими соображениями. В условиях войны режим не имел таких возможностей и такой заинтересованности в уничтожении «людского потенциала», как в мирное время. Ему нужны были «человеческие ресурсы», которые вполне могли использоваться на фронте или в трудовых лагерях. В первые месяцы войны для вынесения массовых смертных приговоров серьезных препятствий не существовало и режим прибегал к этой мере как средству устрашения. Но после крупных военно-стратегических поражений 1941 г., вызвавших огромные людские потери и утрату значительной части трудовых ресурсов оккупированных территорий, политико-идеологические мотивы в отправлении правосудия уступили место утилитарным расчетам.
Вынесение приговоров с высшей мерой наказания систематически снижалось с апреля 1942 г. и уже на следующий год составляло значительно меньшую величину, чем в первые месяцы войны. Так, Новосибирским областным судом за первое полугодие 1942 г. только за «контрреволюционные преступления» было приговорено 79 чел. (20,2% от общего числа осужденных за «контрреволюцию»), а за первую половину 1943 г. — 41 чел. по всем видам государственных преступлений, включая «контрреволюционные». Причем половина смертных приговоров шести месяцев 1943 г. (для 21 чел.) была отменена Верховными судами СССР и РСФСР и заменена на лишение свободы19. А осуждение к расстрелу в нарсудах области почти полностью прекратилось и стало редким исключением.
211

Идентичная динамика (резкого роста, а затем резкого падения) применения ВМН наблюдалась и в судах Красноярского края. По «контрреволюционным преступлениям» здесь были приговорены к расстрелу: в августе 1941 г. — 4 из 58 осужденных (6,9%), в январе 1942-го — 42 из 74 (56,8% — !), в феврале 1943-го — 0 из 2220.
Еще большее снижение доли смертной казни приходится на завершающий период войны. За первое полугодие 1945 года в Новосибирском облсуде из 361 осужденного по госпреступлениям — к ВМН были приговорены всего 4,7% (17 чел.), из них только 1 чел. — по признакам «контрреволюции»21.
Для обвинения в «контрреволюционном преступлении» в условиях советской действительности всегда имелась масса самых разнообразных причин, но еще больше мотивов для этого появилось в обстановке военного времени. Всякое нежелательное высказывание при свидетелях, критика действий режима, негативная оценка личности советских вождей или невыгодное сравнение условий в СССР с условиями в других странах рассматривались во время войны как преступления, «играющие на руку врагу и тем самым приобретающие характер изменнических»22.
Помимо «антисоветской агитации», важную часть преследований по признакам «контрреволюционного» деяния составляли обвинения во вредительстве (ст. 587 УК РСФСР). Советская репрессивная политика довоенной эпохи выработала и в этой области вполне определенные, но весьма специфические нормативы, рамки которых в условиях войны были существенно расширены вследствие возросших хозяйственных и материальных трудностей на всех участках государственной жизни. Еще в большей степени, чем в предвоенное время, обвинение во вредительстве распространилось на должностных лиц и руководителей. Факты неисполнительности, недисциплинированности или просто нерадивого хозяйственного управления открывали прямой путь к уголовному наказанию.
Во время войны уголовное право и угроза его применения играли важную мобилизующую роль. Эта функция правосудия особенно активно использовалась в моменты крайнего обострения военно-политической и хозяйственной ситуации: в периоды экстренной эвакуации людей и материальных ценностей, срочного исполнения военных заказов, проведения ударных продовольственно-заготовительных кампаний и т. п. Носителями же правосудия часто являлись сами властные органы или лица, наделенные особыми полномочиями как представители высшего руководства страны,— секретари обкомов и крайкомов ВКП(б).
212

В Новосибирской области «верховное правосудие» во время войны олицетворял первый секретарь обкома М. В. Кулагин. В его распоряжении имелся широкий набор судебно-карательных инструментов воздействия на подчиненных: он мог лично или посредством решений бюро обкома ВКП(б) отдавать под суд целые группы людей, добиваться приостановки исполнения приговора, ужесточения или смягчения наказания23. Одно из совещаний работников Томской железной дороги в декабре 1941 г. с участием М. В. Кулагина ярко иллюстрирует роль «мобилизующего права» в руках первых секретарей обкомов как обладателей важных политико-правовых прерогатив, в том числе и в отношении судебной власти. Обсуждая с подчиненными проблему, возникшую в связи с простоями вагонов на железной дороге, он говорил: «Безусловно, дезорганизаторов погрузки, творящих антигосударственные преступления, надо беспощадно разоблачать, убирать с занимаемых постов и предавать суду. (...) Начальникам отделений службы движения необходимо понять, что путаница в учете местного груза — это обман государства. Пора вывести таких путаников на чистую воду и примерно их наказать, чтобы никому не повадно было вносить дезорганизацию в работу с местным грузом. (...) Чрезвычайно неблагополучно с простоями вагонов в Прокопьевске и Ленинске. (...) Обком партии расценивает это положение как явное игнорирование партийных директив и требует от Прокопьевского и Ленинского горкомов партии немедленно расследовать, кто из работников этих трестов сопротивляется выполнению указаний Центрального Комитета партии и правительства, привлечь нарушителей партийной и государственной дисциплины к строгой ответственности. Мы должны и будем расценивать рост простоя вагонов по этим трестам как злостное нарушение государственной дисциплины»24.
Уголовное право в СССР традиционно отвергало принцип объективного вменения, и «в ряде случаев советский закон наступление последствий приравнивает в диспозиции к возможности наступления последствий»25. Такое правовое положение служило необходимым юридическим обоснованием использования правосудия в качестве оперативного средства достижения целей текущей политики. Оно предоставляло властным органам или лицам, выступающим от имени государства, возможность применять уголовное преследование в очень широких пределах, по «целесообразности». Критерии же самой «целесообразности» диктовались особенностями обстановки (хозяйственной, политической, военной) и соответствующими директивами высшего руководства. Все зависело не от характера самого «правонарушения», а от его «возможных последствий»:
213

нельзя же было равнозначно применить закон ко всем случаям простоя вагонов, о которых упоминал секретарь М. В. Кулагин. Поэтому он говорил лишь «по этим трестам» и угрожал именно их сделать примером для других, «чтобы никому не повадно было».
1941-1942 гг., период наибольшей военной опасности и хозяйственно-мобилизационных затруднений, был временем самых суровых приговоров по признакам «вредительства» для руководителей первичных хозяйственных и управленческих структур — предприятий, строек, колхозов, совхозов, МТС и т. д. Иногда, для полноты обвинения, приговоры «за вредительство» (ст. 587) дополнялись обвинениями в «контрреволюционной пропаганде и агитации» (ст. 5810). С середины 1941 года полоса разоблачений такого свойства затронула одно из крупнейших предприятий Сибири — комбинат № 179 в Новосибирске (Сибсельмаш)26. По результатам проверки, выявившей нарушения в строительстве еще в довоенный период, 8 июля 1941 года Военной коллегией Верховного суда СССР было осуждено к расстрелу несколько руководителей комбината, включая главного инженера и начальника стройуправления № 1 X. Б. Атаева, начальника планово-производственного отдела Н. Г. Зудина и его заместителя И. И. Щербакова. 13 июля еще трое — начальники стройуправления № 2 и техинспекции Я. Ф. Яковлев и М. И. Мещеряков, главный бухгалтер К. В. Киприянов — осуждены Военной коллегией Верхсуда СССР к различным срокам лишения свободы. В мае 1942 года Особым совещанием при НКВД был осужден к ВМН «за вредительство» и директор комбината С. К. Полухин, а областным судом — П. Ф. Алефиренко, главный инженер комбината и некоторые другие работники27.
Решающая роль в подавлении «контрреволюционной преступности» принадлежала органам НКВД-НКГБ*. С первых месяцев войны этот карательный институт был наделен особыми правовыми полномочиями, которые позволяли развернуть широкое наступление на общественные элементы, признаваемые как «антисоветские», «враждебные» и т. д. С декабря 1941 г. была изменена подсудность всех дел, расследуемых органами НКВД. В секретном приказе Прокурора СССР от 2 декабря 1941 г. за № 6, разосланном в местные органы прокуратуры, сообщалось, что изменение подсудности этих дел обязывает передавать их в Особое совещание при НКВД СССР28, где должна была заочно решаться судьба каждого арестованного. При этом за прокуратурой сохранялось право санкций на арес
214

ты и надзора за ведением следствия в форме личного участия прокуроров в основных следственных действиях: допросах обвиняемого и свидетелей, изучении добытых показаний и т. п.
Но фактически контроль за действиями органов НКВД на всем протяжении войны представлял собой не более чем формальность. На основании материалов новосибирской прокуратуры можно отчетливо судить о том, что прокурорский надзор был крайне слаб и осуществлялся в основном в отношении дел областного управления НКВД. На уровне районов и отдельных городов его проявления носили случайный и по существу бесплодный характер. В сентябре 1942 г. прокурор Новосибирской области Румянцев, в частности, сообщал Прокурору СССР: «Следует сказать, что мы не добились еще такого положения, чтобы городские и районные прокуроры участвовали в выполнении важнейших следственных действий по всем делам, а некоторые прокуроры формально подходят к этому вопросу и ограничиваются „зачтением" обвиняемому протокола его допроса и, убедившись, что обвиняемый подтверждает то, что ему зачитали, ограничивают на этом свой надзор за следствием»29.
Картина не изменилась и к концу войны. В июле 1945 г. заместитель областного прокурора по спецделам Шибаев докладывал, что во многих районах Новосибирской области за первое полугодие 1945 г. по делам, расследованным органами НКГБ, прокуроры материалы не просматривали и своих заключений не давали30. Приведенные факты позволяют сделать однозначный вывод: существовавшая практика не имела строгих надзорных рамок за деятельностью НКВД-НКГБ на низшем уровне и допускала широкие возможности для «неформального» (внепроцедурного) производства арестов и осуществления правосудия.
В современной историографии приводятся статистические сведения, дающие конкретное представление о масштабах арестов в годы войны. Наиболее полные данные, опубликованные исследователем А. И. Воль-хиным31, показывают, что по линии НКВД-НКГБ арестам была подвергнута значительная масса людей. Причинами арестов служили только «контрреволюционные преступления»: «антисоветская агитация», «измена Родине», «саботаж», «повстанчество и участие в контрреволюционных организациях и группах», «террор и террористические намерения», «шпионаж», «диверсия и диверсионные намерения», «вредительство», «дезертирство и воинские преступления», «предательство и пособничество немецким оккупантам», «распространение антисоветских листовок и анонимок».
Абсолютное большинство, 56%, обвинений и арестов по Уралу и
215

Сибири производилось по признакам «антисоветской агитации». Значительно меньшую долю занимали аресты за «измену Родине» — 9,7%, «саботаж» — 3,9% и т. д. По Сибирскому региону (без Иркутской области, Бурятии, Якутии и Тувы) общая статистика арестов за 1941-1945 гг. выглядит следующим образом:
Омская область — 4 360 чел., Новосибирская область — 5 897 чел., Кемеровская область — 1 534 чел., Томская область — 121 чел., Тюменская область — 63 чел., Алтайский край — 6 816 чел., Красноярский край — 2 170 чел. Всего: 20 961 чел.
Очень низкие показатели арестов по Томской и Тюменской областям относительно других территорий Сибири логически объясняются тем, что эти области выделились и стали самостоятельными только к концу войны, в 1944 г. В то же время еще предстоит найти объяснение, почему в Алтайском крае количество арестов оказалось самым большим. По данным А. И. Вольхина, в этом крае только «за измену Родине» и «изменнические настроения» было арестовано 2 898 чел. (42,5% общего числа арестованных в крае), или в 4,9 раза больше, чем во всем Уральском регионе32. Вызывалось ли это специфическим составом населения края (что представляется весьма спорным во всех отношениях) или неординарными действиями краевых органов НКВД-НКГБ? Приводимые А. И. Вольхиным данные указывают, что сельское население, особенно в Сибири, подверглось большим преследованиям в виде ареста, чем городское население. Но Алтайский край и был в годы войны основным аграрным регионом Сибири и всей страны и его население испытывало особое, повышенное давление со стороны власти, опиравшейся на чрезвычайные методы при заготовке продовольствия и сырья для нужд государства.
Наибольшее количество арестов, как показывает А. И. Вольхин, приходилось на 1941-1942 гг., в 1943-м происходит их двукратное снижение по сравнению с предыдущим годом, а на следующий год — еще в два раза. Эти данные вполне соответствуют общей динамике применения репрессий, выражавшейся в максимизации преследований в кризисные периоды и снижением их в более благоприятной обстановке. Однако А. И. Вольхин не находит объяснения тому факту, что количество арестов пошло на убыль с 1943 г. Опираясь на позицию, предложенную советской контрразведкой, согласно которой в 1943 г. был достигнут «пик разведывательно-диверсионной деятельности германских спецслужб», автор за-216

ключает: «Становится не совсем ясной направленность оперативного удара органов НКГБ Урало-Сибирского региона»33. Такой вывод дает основание утверждать, что при анализе статистики арестов автор неверно оценил роль репрессивной политики в период войны: по сути дела он отождествил меры общемобилизационного значения (каковыми и были аресты и судебные преследования за «контрреволюционные преступления») с мерами против действительной агентуры врага.
Важным аспектом исследования активности и масштабов деятельности органов НКВД-НКГБ в 1941-1945 гг. является сравнительный анализ количества арестов периода войны и репрессий довоенной эпохи. Для получения более или менее достоверной оценки мы можем прибегнуть к сравнению сопоставимых данных по Западно-Сибирскому региону. Если использовать статистические сведения, введенные в оборот А. И. Вольхиным, и данные отчета об оперативной работе Новосибирского (Западно-Сибирского) УНКВД за 1937 г.34, динамика арестов по региону будет представляться в таком виде: 1937 г. — 34 872 чел., 1941-1945 гг. — 14 368 чел. Таким образом, количество арестов, произведенных органами НКВД-НКГБ в Западной Сибири за все время войны, составляло 41,2% от уровня 1937 г., т. е. активность спецслужб в преследовании за «контрреволюционные преступления» в военную эпоху была значительно ниже, чем в годы массового террора.
Имеющиеся источники позволяют вычленить те социальные группы и слои, которые представляли собой резерв «контрреволюционных элементов» и по этой причине служили главным объектом внимания НКВД-НКГБ. Большей частью эти группы советского общества сложились как «нежелательные», «враждебные» или «социально-вредные» (а по социальному статусу как маргинальные) еще в довоенные годы, в ходе всеобщего переустройства страны. К ним относились «кулаки-спецпереселенцы», «бывшие белогвардейцы», разного рода «лишенцы» и т. д. Но были и такие, которые влились в общий состав «контрреволюции» накануне и в начале Великой Отечественной войны. Это — немецкое население трудовых лагерей (колонн), ссыльные «националисты» западных областей СССР и представители других депортированных групп. В годы войны Сибирь являлась крупным резервуаром для пополнения и государственной эксплуатации указанных страт. Зонами их расселения были спецпоселки Нарымского округа и Туруханска, рудники и шахты Кузбасса, леспромхозы, крупные новостройки, заводы, колхозы и совхозы. Со вступлением СССР в войну с Германией и появлением первых мобилизационных трудностей на этих группах сосредоточились основные «профилактические меры» органов госбезопасности.
277

Один из докладов, поступивший в Новосибирский обком ВКП(б) в июне 1942 г. из Прокопьевского горотдела НКВД, раскрывает полный состав выявленных «контрреволюционных элементов» в этом районе, как отмечается в документе,— «за последнее время». «В связи с войной,— сообщает автор доклада, начальник ГО НКВД старший лейтенант госбезопасности Кононов,— контрреволюционный элемент, проживающий в городе Прокопьевске, свою вражескую деятельность значительно активизировал в направлении организации повстанческих групп и террористических актов...» Не приводя ни одного факта террора или повстанчества, начальник горотдела НКВД перечисляет девять раскрытых «контрреволюционных организаций» и «повстанческих групп». В их числе он называет «кулаков-спецпереселенцев кабардинской национальности», которые «проводят среди населения активную профашистскую агитацию», «находятся в сговоре об организованном уходе в тайгу» и «имеют намерения производства диверсионно-вредительских актов на объектах угольной промышленности, железнодорожного транспорта...». Другой раскрытой организацией является «группа из числа инженерно-технических работников шахт», в составе которой обнаруживается «член ВКП(б), исполняющий обязанности секретаря парторганизации спецконторы Петров», распространяющий «явно троцкистские взгляды: заявляет, что с решениями Центрального Комитета ВКП(б) не согласен и состоит членом ВКП(б) лишь потому, чтобы создать благополучие в жизни». Третья «организация» состоит «из числа инженерно-технических работников шахты Маганак, большинство которых прибыли в порядке эвакуации из районов прифронтовой полосы». Кононов называет также другие «вскрытые организации» на шахтах и рудниках Прокопьевска: «кулаков-спецпереселенцев», «немцев-кулаков» (9 чел.), «украинцев из Западной Украины», немцев — «бойцов стройколонны из Северного Казахстана» (15 чел.), «кулаков-трудпоселенцев» (7 чел.) и так далее35.
Таким образом, состав привлекаемых к уголовной ответственности по признакам «контрреволюции» был весьма разнообразным как по социальному, так и профессиональному признакам и формировался в ряде районов прежде всего за счет маргинальных слоев советского общества.
Весьма специфический характер имела борьба с «контрреволюцией» в сельском хозяйстве, т. е. в среде крестьянства. Главная особенность действий властей заключалась в «сезонном» применении репрессий (арестов и осуждений), в соответствии с той практикой, которая сложилась в 1930-е годы. Периодами наибольшего применения суровых мер являлись посевные и уборочные сельхозкампании (весна и осень), когда кадры всех местных партийно-государственных организаций мобилизовались на вы
218

полнение государственных заданий. Вместе с тем и в деревне репрессии, особенно с середины войны, использовались в весьма ограниченных пределах. В годы войны проблема сохранения рабочих рук имела особое значение, и местные органы НКВД-НКГБ вынуждены были считаться с элементарной хозяйственной логикой и обстоятельствами времени.
На одном из совещаний в управлении НКВД по Новосибирской области в марте 1944 г., где обсуждалось положение в сельском хозяйстве области, зам. начальника управления Воронцов так говорил о «недостатках» оперативной борьбы с врагами на местах: «Все ли мы сделали? (...) Мы все же упускали из нашего поля зрения целый ряд сигналов о подрывной деятельности врага, не пресекали порой вражеской деятельности с корнем, не вскрывали организаций, проводивших организованную антисоветскую вредительскую деятельность, и организаторов разложенческой работы в колхозах. Репрессии в этом направлении зачастую сводились к одиночкам, которые являлись только лишь исполнителями. В ряде райотдел ений отдельные дела ведутся подолгу и, несмотря на серьезность материалов, оперативные мероприятия своевременно не принимаются. В своей работе мы раньше также допускали в известной мере кампанейщину. В период сева и в период уборки внимание райотделений вполне правильно направлялось на усиление борьбы с контрреволюцией, велась активная работа по пресечению вражеской деятельности, но зато в последующем внимание ослаблялось. В результате отдельные работники, теряя чувство ответственности, просто бездействовали»36.
Исходя из документальных свидетельств, можно заключить, что репрессивная политика в отношении крестьянства являлась составной частью вульгарного (упрощенного) и слабо организованного советского управления, использовавшего методы террора от случая к случаю, когда иные средства оказывались неэффективны. Как и вся аграрная политика, она развивалась прерывистыми фазами, без определенной системы, оживляясь в периоды сельскохозяйственных кампаний и замирая после их окончания. Она не имела серьезного собственного политического значения, так как основной смысл преследований заключался в реализации общегосударственных заданий по заготовке продовольствия. При исполнении такой роли в годы войны низовые органы НКВД-НКГБ превращались в придаток партийно-советского аппарата, а сама «борьба с контрреволюцией» трансформировалась в усилия по выполнению хозяйственных директив. Когда перед страной и большинством ее граждан стояла задача физического выживания, органы НКВД-НКГБ, в особенности низшего уровня, значительно умерили объемы своей «традиционной» деятельности и в боль
219

шей мере оказывали прямое содействие органам местной власти и управления в нажиме на сельское население, исполнявшее государственные повинности. В напряженной военно-политической и экономической обстановке видоизменилась и отчасти сузилась вся практика преследований сельских граждан: от квалификации отдельных нарушений до общих масштабов арестов и осуждений. К концу войны эта эволюция репрессивной системы рассматривалась в кругах НКГБ как отступление от традиционного порядка, как «порочный стиль работы чекистов». Типичная критика в данной связи звучала, в частности, на закрытом партийном собрании работников управления НКГБ по Новосибирской области 27 апреля 1945 г. Протокол этого совещания зафиксировал любопытные детали дискуссии, возникшей в связи с обсуждением проблем развития сельского хозяйства области:
КОМПАНИСТОВ [начальник отделения 2-го отдела (КРО)]:.. .на местах работники нашего аппарата не считали происшествием такие вопросы, как срыв сева, уборки, хлебозаготовок, массовый падеж скота, факты вредительства в той или иной отрасли сельского хозяйства. Такой порочный стиль руководства привел к вредным рассуждениям среди коммунистов-чекистов, что все происшествия не являются делом вражеских проявлений, а являются слабостью руководства районных партийных органов. На местах и в областном аппарате имелись такие рассуждения, а чтобы глубоко расследовать и глубоко проанализировать то или другое происшествие в сельском хозяйстве, этого не было. (...) Спрашивается, почему работают такие начальники райотделений, как Резников, Сафонов, когда они выполняют роль простых уполномоченных райкомов партии и не занимаются конкретными оперативными вопросами по вскрытию вражеских проявлений в сельском хозяйстве? (...) Я должен прямо заявить, что коммунисты 2-го отдела во главе с тов. Поч-кай, сидевшие на обслуживании сельского хозяйства, не вели наступательной борьбы с вредительскими проявлениями в сельском хозяйстве... (...) Поэтому было выступление тов. Кулагина, когда он давал нам направление в чекистской работе по сельскому хозяйству даже по радио. Видно, тов. Кулагин чувствовал такую слабость в этой работе и пошел на подмену 2-го отдела.
КОНДАКОВ [начальник УНКГБ по Новосибирской области]: Не может быть, чтобы тов. Кулагин по этому вопросу выступал по радио.
КОМПАНИСТОВ: Я был на периферии и слыхал это. Я счита-ю,что тов. Кулагин мало спрашивал с нас о нашей работе37.
220

В целом практика деятельности правовых и особых органов в Сибири показывает, что в условиях Великой Отечественной войны борьба с «контрреволюционной преступностью» представляла собой сложный комплекс карательных судебно-правовых мер, направленных прежде всего на идейно-политическую консолидацию общества. Подавляя преимущественно нелояльные, «антисоветские» (или признаваемые таковыми) социальные элементы, режим, как и в предшествующие годы, стремился добиться в обществе однородного восприятия и единой оценки политических событий в стране и мире, адекватных официальным установкам. С этой целью производились не только аресты за «распространение враждебных взглядов», «контрреволюционных измышлений» и «ложных слухов» (указ от 6 июля 1941 г.), но и за уклонение от сдачи радиоприемников и радиопередающих устройств (постановление СНК СССР от 25 июля 1941 г.). В то же время преследования «за контрреволюцию» были рассчитаны на преодоление острейших хозяйственных проблем в тылу и выполнение срочных военных заказов, а меры наказания в отношении «вредителей», «саботажников» и «дезертиров трудового фронта» выступали как важный инструмент «мобилизующего права»,— права с выраженными военно-политическими целями, но без строго очерченных юридических границ.
Как и другие аспекты применения уголовного права, практика преследования за «контрреволюционные преступления» существенно корректировалась реалиями военной эпохи. В начальный, наиболее трудный период войны (1941-1942 гг.), режим активизировал внутреннюю борьбу с нежелательными политическими настроениями и фактами неисполнительности, но на следующих этапах не считал необходимым расширять фронт этой борьбы. В подавлении «контрреволюции», как наиболее тяжкого вида государственных преступлений, были задействованы практически все структуры правовой и карательной системы государства, за исключением низшего уровня (нарсудов). Однако основную репрессивную функцию исполняли наиболее закрытые учреждения: органы госбезопасности страны, НКВД-НКГБ, наделенные широкими прерогативами ведения следствия и отправления правосудия (ОСО). Этот и другие карательные институты (прокуратура, суды, военные трибуналы) играли роль радикального средства воздействия на поведение граждан и усиления централизованного начала в государственной жизни.
221

1 Советское право в период Великой Отечественной войны. Ч. II. Уголовное право. Уголовный процесс. Под ред. И. Т. Голякова. М., 1948, с. 63.
2 А. Трайнин, В. Меньшагин, 3. Вышинская. Уголовный кодекс РСФСР. Комментарий. Под ред. и с предисловием Председателя Верховного суда СССР И. Т. Голякова. 2-е изд. М., 1946, с. 63.
3 К категории государственных преступлений относились также деяния, квалифицируемые по статьям 59-5913 УК РСФСР («особо опасные преступления против порядка управления»), статьям 19310,19310а («неявка в срок на военную службу и уклонение от призыва по мобилизации») и по Закону от 7 августа 1932 г. («об охране социалистической собственности»).
4 ГАНО, ф. Р-1027, оп. 9, д. 5, л. 170.
5 Там же, л. 172-173.
6 Там же, л. 172.
7 Там же, ф. Р-1199, оп. 1-а, д. 16, л. 9.
8 Там же, оп. 2, д. 2, л. 17.
9 Там же, л. 18.
10 В предвоенный период Новосибирская область занимала в СССР второе место по численности населения после Московской области. Ее территория охватывала современные границы Новосибирской, Томской и Кемеровской областей. В годы войны значение области еще более возросло в связи с размещением на ее территории многочисленного эвакуированного населения и производственных мощностей западных областей СССР. В январе 1943 г. из состава Новосибирской области была выделена и образована Кемеровская область, с августа 1944 г. —Томская область.
11 ГАНО, ф. Р-1199, оп. 1-а, д. 16, л. 9.
12 Там же, ф. Р-1027, оп. 9, д. 5, л. 186.
13 Там же, ф. Р-1199, оп. 1-а, д. 15, л. 8.
14 Там же.
15 Там же, д. 16, л. 13.
16 Там же, ф. Р-1027, оп. 9, д. 5, л. 186-187.
17 С мая 1932 по август 1944 г. Нарымский округ как административно-территориальная единица первоначально входил в состав Западно-Сибирского края, а затем Новосибирской области.
18 ГАНО, ф. Р-1199, оп. 2, д. 2, л. 36 об. В итоге дополнительного пересмотра Верховный суд РСФСР оставил в силе приговоры к ВМН, вынесенные Нарымским судом за вторую половину 1941 года, в отношении семнадцати из тридцати человек. Остальным тринадцати осужденным приговор был изменен до 10 лет лишения свободы (ГАНО, ф. Р-1199, оп. 2, д. 2, л. 20 об.).
19 ГАНО, ф. Р-1027, оп. 9, д. 11, л. 21 об.; д. 13, л. 3 об.
20 Красноярский край в истории Отечества. Кн. третья. 1941-1953. Красноярск, 2000, с. 296.
21 ГАНО, ф. Р-1027, оп. 9, д. 21, л. 3.
22 Советское право в период Великой Отечественной войны. Ч. II, с. 61-62.
23 Характерный пример использования секретарем обкома чрезвычайных, по существу неограниченных, прав в период войны был продемонстрирован в одной из поездок М. В. Кулагина в сельские районы области в конце весны 1942 г. 29-30 мая секретарь обкома побывал с проверкой в рабочем поселке Купино и некоторых селах этого района. Изучая состояние дел в сельском хозяйстве, он смог обнаружить серьезные недостатки в проведении посевной кампании и одновременно вскрыть картину коррупции и кумовства в среде местных администраторов. В результате руководство района во
222

главе с секретарем райкома ВКП(б) Проценко и председателем райисполкома Анто-ненко, а также ряд других начальников по распоряжению Кулагина были немедленно сняты со своих постов и отданы под суд как участники «подрывной вредительско-саботажнической группы» (ГАНО, ф. П-4, оп. 34, д. 153, л. 110-111).
24 ГАНО, ф. П-4, оп. 5, д. 7, л. 421-422, 432.
25 Советское право в период Великой Отечественной войны. Ч. II, с. 30.
26 Подробнее об этом см.: А. Г. Тепляков. Сталинская пуля для изготовителей снарядов. Неизвестные страницы истории «Сибсельмаша» // Новосибирские новости, 1997,5 мая.
27 Там же. См. также: Архив УФСБ по Новосибирской области, д. 4167, т. 6, с. 224-225.
28 ГАНО, ф. Р-20, оп. 4, д. 7, л. 5.
29 Там же, д. 8, л. 6.
30 Там же, д. 15, л. 2-3.
31 А. И. Вольхин. О характере арестов, осуществленных органами НКГБ Урала и Сибири в годы Великой Отечественной войны // Российские спецслужбы: Исторические чтения на Лубянке. 1997 г. М.; Великий Новгород, 1999, с. 86-91.
32 Там же, с. 87.
33 Там же, с. 86.
34 Архив УФСБ по Новосибирской области, ф. 1, д. 1. Приложение к Отчету. (Для периода войны в сравнение с Западной Сибирью берутся данные по Новосибирской, Кемеровской, Томской областям и Алтайскому краю: до конца 1937 г. они составляли единый Западно-Сибирский край.)
35 ГАНО, ф. П-4, оп. 34, д. 153, л. 254.
36 Там же, ф. П-460, on. 1, д. 23, л. 54-54 об.
37 Там же, д. 33, л. 38-40.
223

А. А. Шйдт
Институт археологии и этнографии СО РАН, Новосибирск
ЭТНИЧЕСКАЯ ССЫЛКА
В СИБИРИ КАК ИНСТРУМЕНТ
СОВЕТСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ
ПОЛИТИКИ
(1940-1950-е гг.)
15 СССР в 1940-1950-е гг. прошел ряд крупномасштабных этнических депортаций. В составе принудительно выселенных и помещенных на спецпоселение национальных групп оказались российские немцы, крымские татары и чеченцы, калмыки и ингуши, карачаевцы — как «пособники» фашизма; этнические болгары, венгры, румыны, финны — как «представители» государств, воевавших или воюющих против СССР; а также другие нации и народности. Современные этнополитичес-кие процессы в Сибири неразрывно связаны с историческим прошлым сибирских регионов, и изучение истории ссылки депортированных народов, представители которых продолжают жить и работать в Сибири, позволяет говорить о несомненной актуальности поднятой проблемы1.
Проблематика этнических депортаций и ссылки народов и народностей СССР не является белым пятном в современной историографии. Современные отечественные и зарубежные исследователи внесли значительный вклад в анализ данных явлений2. Однако большинство авторов не ставили перед собой задачу изучения этнических депортаций и ссылки в контексте советской национальной политики, а исследовали их преимущественно как обособленные явления3. Авторы анализировали влияние факторов внешней и внутренней политики государства, ситуацию в верх
224

них эшелонах власти в СССР применительно к каждому конкретному случаю. В качестве причин этнических депортаций совершенно справедливо указывались предупреждение политических преступлений в этнической среде, экстремальные условия военного времени, в качестве причин ссылки — освоение восточных и юго-восточных территорий СССР, необходимость использования трудовых ресурсов депортированных и некоторые другие. При этом за рамками исследований продолжает оставаться фактор использования этнических депортаций как составного элемента национальной политики советского государства, предполагавшей «создание советского народа» или «конструирование советской национальности (этнично-сти)». Задача, поставленная автором в данной работе, имеет три аспекта:
1) определить теоретическое пространство взаимодействия дефиниций «национальная политика», «конструирование советской национальности», «этническая депортация» и «этническая ссылка»;
2) сформулировать концепцию «этнической ссылки» в контексте советской национальной политики;
3) проследить генезис института этнической ссылки через призму нормативно-правовой деятельности государства в рассматриваемый период.
Национальную политику можно определять двояко. Во-первых, как систему мер по определению и реализации национальных интересов, в данном случае интересов государства как национально-государственной общности. Во-вторых, как деятельность по урегулированию межнациональных отношений в государстве, предполагающую разрешение межэтнических противоречий, учет и реализацию интересов национальных (этнических) групп в государстве.
Советская национальная политика практически никогда за все время своего существования не выходила за рамки первого направления, рассматривая национальную политику в первую очередь как инструмент государственного давления на этнические группы с целью создания однородного, как социально, так и национально, советского «суперэтноса», или «советского народа». Соответственно и речь шла о защите интересов этого во многом мифологического этноса. Существуют как естественные, так и искусственные методы реализации указанного направления. Естественные, как правило, предполагают наличие экономической или культурной заинтересованности, достаточно продолжительный временной период, что в условиях существовавшей идеологии представлялось творцам новой советской государственности весьма непрактичным. Триумфальное торжество советской идеологии должно было предполагать и победу «новой» национальной политики. Однако пролетарские политические лозунги
225

столкнулись со значительно более архаическими, традиционными и устойчивыми, чем это казалось на первый взгляд, этническими установками, приверженность к которым коренится в самой сути человеческого мировоззрения. Встал вопрос о выработке «новых» механизмов реализации национальных интересов, и, следовательно, национальной политики. В условиях многонационального Советского Союза идеологам государства пришлось апробировать самые разные формы и методы реализации «национальных интересов». Спектр оказался самым широким — от лозунга «семья народов» до этнических депортаций и ссылки, от искусственного смешивания в рамках одних территориальных образований этнически чуждых групп до отказа народам и народностям в праве на самоназвание и другие. Одной из форм оказалось и «конструирование этничности».
Под конструированием советской национальности в данной работе понимается целенаправленная деятельность советского государства в области национальной политики, основной целью которой являлось формирование из этнически неоднородного по своему составу населения страны единой национальной общности в рамках государства путем ассимиляции, в том числе принудительной, с использованием преимущественно насильственных методов. Среди последних особая роль принадлежала депортациям и ссылке по этническому признаку.
Этнические депортации, или депортации по этническому признаку, стали одними из самых глобальных по воздействию на этническое самосознание переселяемых народов проектов советской национальной политики, воплощенных в жизнь. Под этническими депортациями нами понимается процесс принудительного переселения отдельных этнических групп в специально отведенные места, осуществляемый уполномоченными органами государства. Этнические депортации могли преследовать также социальные, политические цели, но этнический фактор всегда оставался определяющим. Так, исследователями отмечается противоречивое отношение советского правительства к этническим депортациям. В депор-тационных документах — докладных записках, справках, донесениях в НКВД СССР, докладах И. Сталину, наркому Л. Берии, в ГКО СССР, в СНК СССР и другие ведомства — каждая акция по принудительному выселению получала свое толкование. Они рассматривались то как «особое государственное задание», то как «особое правительственное мероприятие, охватывающее контингент по национальным признакам» или по «признакам повышенной политической активности»4. Подобный подход позволяет говорить об определенной зависимости депортационных процессов от сиюминутных, конъюнктурных интересов различных структур и ведомств
226

советского государства. Отсутствие прямого указания высших органов власти на потребности национальной политики, на ее ассимиляционный характер при проведении этнических депортаций и создании системы этнической ссылки мы связываем с особым характером механизма власти в СССР, носившего, по мнению И. В. Павловой, конспиративный характер5. Некоторые историки определяли депортацию как средство «разгрузки» этнического напряжения и как «рычаг урегулирования межнациональных конфликтов»6, что, по нашему мнению, является более чем спорным.
Если рассматривать политическую предысторию депортации, то можно видеть, что принудительные переселения больших масс населения страны периодически использовались в российской политике7. Наличие неосвоенных территорий и суровые климатические условия позволяли применять переселение одновременно как меру наказания и как способ решения экономических проблем, что нехарактерно для юридической практики других стран. Именно практика использования этнических депортаций и ссылки оказалась отличительной особенностью советской национальной политики 1940-1950-х гг.
В свое время Б. Пинкус и И. Фляйшхауэр обобщили точки зрения зарубежных историков и выделили несколько общепринятых точек зрения на причины этнических депортаций, их побудительные моменты. По их мнению, часть историков считала, что проведение депортации избавляло советское руководство от персональной ответственности за неудачные военные действия. Другие ученые видели связь этой политики с аналогичными действиями правительств других стран. Третьи называют причиной идею И. Сталина о «текучих народах», которые мешали русификации и созданию единого советского этноса. Четвертые полагали, что Сталин использовал войну, чтобы разделаться с народами, сопротивлявшимися его политике,— для окончательного решения вопроса «текучих народов» или ликвидации «колонистов» и «кулаков», по терминологии советской прессы8.
Н. Ф. Бугай также называет несколько причин, вызвавших депортации. Во-первых, причиной явилась сама гипотетическая возможность предательства, которая вылилась в превентивное обвинение народов и групп населения, во-вторых — выступление на стороне фашизма (измена) и в-третьих — принадлежность к конфессии или нации, с которой ведется война. Цель депортации исследователь видит в стремлении советского правительства ослабить этническую напряженность, урегулировать возможный в экстремальной обстановке конфликт, но не между народами, а между отдельными этносами и властью9, что, по нашему мнению, в большей степени соответствует все-таки только довоенным (социальным) депортациям.
227

Подобные противоречивые оценки причин этнических депортаций, при их безусловной этнической составляющей, наводят на мысль об отсутствии единой причины этих событий. Очевидно, что этнические депортации были вызваны совокупностью внешних и внутренних условий. В условиях участия Советского Союза во Второй мировой войне бесспорно главную роль в применении депортаций сыграли искусственно раздутые опасения возможных действий «пятой колонны». С другой стороны, здесь и решение проблем национальной и социальной политики, обусловленных значительными различиями в уровне жизни народов, несовместимыми с теорией социалистического устройства общества. Кроме того, здесь и освоение восточных регионов страны, которое в довоенный период проводилось советским руководством планово и на добровольных началах, но, как и трудовая ссылка «кулаков», не имело экономического эффекта. К числу причин мы можем отнести и стремление использовать трудовые ресурсы депортированных. В то же время, анализ внутриполитической ситуации в СССР в 1930-1940-е гг. не позволяет сбрасывать со счетов и такую причину, как ассимиляция народов страны в единый советский народ, начало которой и было, по нашему мнению, положено ликвидацией национальных районов. Именно выделение последней причины в качестве узловой позволяет объяснить столь широкое распространение этнических депортаций как стержневого механизма национальной политики в СССР 1940-х гг. Большинство вышеприведенных оснований депортационных процессов вызвали их к жизни именно в указанные хронологические и территориальные рамки, однако впоследствии оказались не просто формальными поводами, а определяющими факторами реформирования этнической ссылки.
Процесс конструирования «советской» национальности имеет достаточно стройную систему обоснования. Первоначально, после неудачных попыток И. В. Сталина создать унитарное государство в пределах границ бывшей Российской империи, советское правительство стало применять меры для «ликвидации» этнических групп, не имевших своей государственности. Была резко ограничена эмиграция, часть этнических групп целиком попала в разряд классовых врагов. Началось наступление на культуру и религию этнических групп10. Впоследствии, в начале 1930-х гг., «неблагонадежные» в политическом смысле этнические группы были отселены из приграничной полосы11 и часть их оказалась выселена в северные районы СССР. В 1936 г. на основании постановления СНК СССР от 23 января «О переселении из УССР в Казахскую АССР» были выселены 15 тыс. польских и немецких хозяйств (около 45 тыс. чел.)12. Переселялись те, которых, по мнению партийных органов, «нельзя признать благона
228

дежными в условиях приграничной полосы»13. В 1937-1938 гг. проходило переселение на восток немцев из расположенных на Украине и по берегам Черного моря немецких колоний. Использовались этнические депортации и за пределы СССР. Так, осенью 1939 — летом 1940 г. были переселены волынские и прибалтийские немцы в оккупированную Германией часть Польши в количестве 43 тыс. чел.14 К мероприятиям подобного направления следует отнести и предшествующую этническим депортациям ликвидацию национальных образований, которые создавались волевым решением и таким же решением ликвидировались. Речь идет о национальных районах поляков, эстонцев, греков, вепсов, немцев и др., образованных во второй половине 20-х гг. и признанных в 1938 г. искусственными образованиями15.
В связи с возможной военной угрозой со стороны фашистской Германии к началу 1940-х гг. под особо пристальным вниманием оказались представители этнической группы, родственной национальности вероятного противника. Однако депортированы были и другие «инонациональ-ности», по существовавшей советской терминологии, как это было в 1940 г., когда из г. Мурманска и Мурманской области немцев вместе с представителями других национальностей переселили в Алтайский край16. Большинство этих переселений осуществлялось без объявления причин, в оперативном порядке, под руководством НКВД. С началом Великой Отечественной войны этническим депортациям были подвергнуты и национальные группы, имеющие или имевшие те или иные государственные образования в СССР, в частности советские немцы, имевшие свою автономную республику в составе РСФСР.
Переселенные национальности, проживавшие до депортации большей частью в компактных поселениях, были рассеяны по обширным просторам Сибири17. Основным местом принудительного расселения этнических депортантов стали в первую очередь регионы Западной Сибири. Это Новосибирская, Омская, Томская и Кемеровская (после выделения последних из состава Новосибирской области в 1943 и 1944 гг. соответственно) области, Алтайский и Красноярский края.
На новых местах жительства депортированные были включены в систему спецпоселений ГУЛАГа НКВД с особым режимом проживания. Однако условия военного времени, специфика этнических депортаций, необходимость в рабочих руках и потребность территориального и экономического освоения пустынных пространств Сибири потребовали новых принципов организации спецссылки. И в 1940-е гг. в результате этнических депортаций произошла трансформация существовавшей системы спец
229

ссылки, что позволяет говорить о формировании нового, особого института спецпоселения — «этнической ссылки».
Этническая ссылка в рассматриваемом контексте позволяет объединить понятия принудительного переселения (депортации) и собственно ссылки (высылки) в специально отведенные места с особым режимом проживания (система спецпоселений). Поднимая проблему этнической ссылки, нельзя пройти мимо терминологического обоснования указанного понятия. Институт ссылки имеет в СССР давние корни. Уже в 1922 г., 10 августа, ВЦИК РСФСР принял декрет «Об административной высылке»18. На основании декрета при НКВД РСФСР была учреждена Особая комиссия, которая имела право применять к «лицам, причастным к контрреволюционным выступлениям», административную высылку сроком до 3 лет за границу или в определенные отдаленные местности РСФСР. Высланные в определенные районы поступали под надзор местного ГПУ, определявшего местожительство высланного в районе высылки. Лица, в отношении которых применялась административная высылка, лишались на время высылки активного и пассивного избирательного права19. Побег с места обязательного поселения (ссылки)20 или в пути следования к нему карался по суду согласно ст. 82 УК РСФСР от 22 ноября 1927 года21. Таким образом, «высылка» (ссылка), т. е. «принудительное удаление осужденного из местности постоянного проживания с обязательным поселением его в иной указанной судом местности на определенный приговором срок»22, является достаточно близким юридическим определением, включающим в себя большинство политических аспектов рассматриваемого историко-правового явления. Но если в данном случае осуждение предусматривается как мера наказания за уже совершенное преступление и на конкретный, определенный судом, срок, то при этнических депортациях срок высылки не определялся и они использовались в том числе в порядке превентивной меры. Указанное определение, сложившееся в рамках существовавшей на момент переселения правовой системы, распространялось только на отдельные личности и не предполагало использование ссылки в отношении народов, что не позволяет в нашем случае охарактеризовать массовые переселения. В. П. Данилов и С. А. Красильников определяют массовые депортации крестьянства начала 1930-х гг. как ссылку, которая, однако, «являлась экстраординарной акцией и не подпадала под классические черты ссылки в силу трех обстоятельств: крестьяне ссылались семьями; сроки пребывания на поселении не были определены; трудоспособные спецпереселенцы обязывались работать»23. С другой стороны, при «кулацкой» ссылке формальная сторона вопроса в определенной мере соблюдалась
230

через соответствие определенным критериям — уровню хозяйства, доходу и прочее. При этнических депортациях за показатель бралась только этническая принадлежность, что по существовавшим в СССР законам, в первую очередь Конституции 1937 г., являлось нарушением всей системы социалистического права.
Таким образом, предыдущая юридическая практика не имела таких прецедентов, как бессрочное выселение этносов в специально отведенные места в соединении с принудительными работами. Это не позволяет оперировать терминами только «ссылка», «высылка» для характеристики принудительного переселения этносов и требует нового содержания дефиниции. Под этнической ссылкой мы понимаем систему расселения депортированных по этническому принципу народов с установлением административного надзора со стороны специально уполномоченных органов, включающую в себя правовые ограничения с целью наказания и/или предупреждения политических преступлений в их среде. Этническая ссылка предполагала экономическое использование трудовых и демографических ресурсов депортированных, их закрепление на новых местах жительства.
Разнообразие причин и отсутствие нормативной базы этнической ссылки породили различия в названии депортированных народов, в том числе и со стороны государственных и партийных структур: «переселенцы», «эвакуированные», «спецпереселенцы», «спецэвакуированные», «переселенные по государственному заданию», «труцпоселенцы», «переселенные или эвакуированные по линии НКВД». Данные термины по отношению к депортированным в официальных документах продолжают встречаться практически до 1942 г. и заменяются впоследствии единым — «спецпереселенцы», с 1945 г. — «спецпоселенцы», а с 1949 г. — «выселенцы», что позволяет считать эти термины синонимами.
В истории формирования этнической ссылки можно выделить три основных этапа. Первый этап охватывает время с 1941 по 1943 г., когда проходил процесс выселения и включения этносов в существующую систему спецпоселений24. Этап отличается отсутствием четкой регламентации правового положения депортированных. Второй этап — с 1944 по 1949 г. — период оформления нормативно-правовой и организационной базы системы спецссылки, ее реорганизации. Происходит юридическое закрепление статуса этнических спецпереселенцев, ужесточение режима проживания и превращение системы спецпоселений в обособленный механизм с единым экономическим и правовым пространством (спецпоселение)25. В это время были определены и нормативно закреплены основные задачи и принципы деятельности системы спецссылки. Третий этап —
231

от начала до середины 50-х гг. — характеризуется постепенным ослаблением и последующим снятием режима спецпоселения вследствие его экономической, политической и социальной несостоятельности. Задача полной ассимиляции этнических депортантов также не была выполнена полностью.
Обратимся к предыстории рассматриваемого явления. История спецпоселения как части организационной структуры государства берет начало в 1929 г., когда первые партии крестьян (так называемых кулаков и подкулачников) были отправлены на спецпоселение (трудпоселение) в северные и восточные регионы СССР. С середины 1931 г. все спецпереселенцы были переданы в ведение ГУЛАГа ОГПУ, в составе центрального аппарата которого был образован отдел спецпоселений (ОСП). Существовавшая до конца 1930-х гг. система «трудссылки» (спецссылки), имевшая социально-политическую направленность, в связи с депортациями 1939-41 гг. трансформировалась в систему спецпоселений территориально-этнического характера, что потребовало значительного изменения конфигурации спецорганов НКВД26.
С 1939 г. система спецпоселений состояла из трудовых и специальных поселков, управляемых комендатурами НКВД. В первых размещались «кулаки», во-вторых — репрессированные жители Прибалтики, Молдавии, западных областей Украины и Белоруссии, депортированные в ходе территориальных присоединений27. В 1940 — первой половине 1941 г. существовавшие раздельно отделы трудовых поселений (ОТП) и специальных поселений (ОСП) были соединены в один отдел трудовых спецпоселений (ОТСП), но при этом сохранилось функциональное разграничение в управлении «трудссылкой» и «спецссылкой»28.
Со второй половины 1941 г. изменился сам подход государственных ведомств к принципу расселения спецпоселенцев. В отличие от кулаков, которые были поселены изолировано, как правило, в малонаселенных, необжитых местах (и в отношении их продолжали действовать прежние положения и инструкции), этнические спецпереселенцы расселялись дисперсно среди местного населения, что потребовало от силовых органов создания нового правового механизма — этнической ссылки.
Особую роль в генезисе института спецссылки и превращении ее в этническую ссылку сыграло нормативно-правовое творчество государства, как в отношении этнических депортантов, так и в отношении силовых структур. Так как в годы Великой Отечественной войны в восточные районы СССР были выселены этнические группы — немцы, чеченцы, калмыки и представители других национальностей, обвиненные в возможном шпионаже и диверсиях в пользу Германии,— то для разработки во
232

просов спецпереселения, обеспечения мероприятий по перевозке переселяемых и наблюдению за устройством их на местах расселения 28 августа 1941 г. приказом наркома внутренних дел Союза ССР Л. Берии за № 001160 был организован отдел спецпоселений НКВД СССР (ОСП) параллельно с сохранением отдела трудовых и спецпоселений (ОТСП) ГУЛАГа НКВД. На ОСП возлагалась задача решать все вопросы, связанные с переселением депортированных народов29. По прибытии на места обязательного поселения депортированные расселялись среди местного населения и функции контроля за ними передавались местным органам НКВД. Решение экономических и социальных проблем депортированных возлагалось на местные органы власти.
1941-1943 гг. характеризуются отсутствием правовой базы, регламентирующей права депортированных (кроме документов о насильственном выселении30) и, соответственно, четкого правового статуса спецпереселенцев (не эвакуированные и не заключенные). Первое время спецпереселенцы, размещенные в сельской местности, сохраняли относительную свободу передвижения, но в начале 1942 г. передвижение «спецконтингента» было запрещено. Ареал проживания спецпоселенцев ограничивался пределами района расселения. Органы милиции получили указания не прописывать спецпереселенцев, переезжающих из района в район31. Впоследствии значительное число побегов и заинтересованность в закреплении спецпереселенцев на местах поселения потребовали от силовых структур ужесточения режима спецпоселения и, соответственно, оформления нормативно-правовой базы спецпоселения и регламентации правового статуса спецпереселенцев.
В конце 1943 г. начинается период юридического оформления нормативно-правовой и организационной базы системы спецпоселений, ее реорганизации. Первой вехой в реорганизации особого института надзора органов НКВД за спецпереселенцами следует считать приказ наркома ВД СССР Л. Берии от 22 ноября 1943 г.32 Данным нормативным актом система действующих отделов трудовых и специальных поселений реформировалась в новую систему специальных отделов с новым штатным расписанием, сохраняя при этом все функции отделов специальных поселений. На практике это представляло собой подготовку к формированию новой системы наблюдения за «спецконтингентом».
В марте 1944 г. в результате реорганизации органов НКВД ОСП и ОТСП были преобразованы в отдел спецпоселений НКВД СССР, ставший самостоятельным отделом, выведенным из системы ГУЛАГа НКВД33. Причины образования отдельного подразделения очевидны. Несмотря на все
233

возможные правовые ограничения, спецпереселенцы не являлись заключенными, и распространение на них режима ГУЛАГа НКВД и особых ограничений, предусмотренных для исправительно-трудовых лагерей, оказалось нецелесообразным. Новый отдел занялся активной деятельностью по обеспечению режима спецпоселения.
Для дальнейшего укрепления системы управления и контроля над деятельностью переселенцев 7 февраля 1944 г. вводится в действие «Положение о районных и поселковых спецкомендатурах НКВД с указанием прав и обязанностей спецпереселенцев»34. В нем спецкомендатуры объявлялись аппаратами НКВД по обслуживанию спецпереселенцев. Районная комендатура состояла из 2-5 человек и обслуживала от 400 до 4 ООО семей переселенцев, поселковая — из 1-3 человек, обслуживавших от 300 до 1 ООО семей. На спецкомендатуры возлагались задачи по агентурно-опе-ративному обслуживанию переселенцев, предупреждению побегов, «разработке» бежавших, выявлению антисоветских и уголовных элементов, осуществлению административных и организационных мероприятий по соблюдению режима поселения. Одной из функций спецкомендатур становилось содействие хозяйственному и трудовому устройству спецпереселенцев, а также их посемейный и персональный учет35. Таким образом, в ведении спецкомендатур находился весь спектр вопросов: от вербовки агентов до права регистрации актов гражданского состояния.
В данном нормативном акте впервые прямо оговаривались права и обязанности спецпереселенцев. Положение закрепляло, что они «пользуются всеми правами граждан СССР, за исключением ограничений», предусмотренных этим Положением и другими актами государственной власти. В первую очередь ограничения налагались на свободу передвижения36. Для разъяснения установленного Положением порядка выдачи паспортов спецпереселенцам 26 февраля 1944 г. наркомом ВД СССР издается приказ № 0018337. В этом приказе, в частности, указывалось, что паспорта выдаются спецпереселенцам только с отметкой «разрешено проживание в пределах такого-то района такой-то области (края)». Переселенцы, прибывшие из сельской местности и в сельской местности проживавшие, оставались вообще без паспортов. Сохранившиеся на руках старые паспорта подлежали изъятию и возвращению только с отметкой о районе вселения. Впрочем, большинство спецпереселенцев не имело на руках никаких документов. Передвижение переселенных проводилось по маршрутным листам с указанным в них разрешенным маршрутом следования. Самовольное оставление мест расселения, в том случае если оно превышало одни сутки, рассматривалось как побег и влекло за собой ответственность в уголовном порядке.
234

Согласно Положению, переселенцы в обязательном порядке привлекались к общественно-полезному труду, за уклонение от которого также предусматривалась уголовная ответственность. Все распоряжения органов НКВД и, в частности, спецкомендатур носили для переселенцев обязательный характер. Однако Положение определило и перечень прав, которыми спецпереселенцы пользовались наравне с другими гражданами Союза ССР. Так, им была предоставлена возможность «беспрепятственно вступать в существующие колхозы, сельхозартели, производственные товарищества, входящие в систему промысловой кооперации», а также «организовывать самостоятельные колхозы, объединяться в артели промысловой кооперации по месту поселения». Данный нормативно-правовой акт также установил, что спецпереселенцы, работавшие в промышленности, «в части условий работы и оплаты труда приравниваются к остальным рабочим, работающим в данной отрасли». Впервые с 1941 г. переселенцы были официально приравнены в части законодательства о труде, социальном страховании и пенсионном обеспечении к другим гражданам СССР. Кроме того, дети спецпереселенцев, окончившие среднюю школу, стали приниматься на общих основаниях в «специальные средние технические и высшие учебные заведения», при условии их наличия в районе вселения38.
Данное Положение было дополнено постановлением СНК СССР № 25 от 8 января 1945 г. «О правовом положении спецпереселенцев»39, которое дублировало предыдущий нормативный акт и подтверждало установленные ограничения. Требовалось разрешение коменданта спецкомендатуры НКВД для выезда за пределы района расселения, обслуживаемого данной комендатурой. Спецпереселенцам — главам семей или «лицам, их заменяющим», предписывалось в трехдневный срок сообщить в спецкомендатуру НКВД обо всех переменах, произошедших в составе семьи. Кроме того, переселенцы были обязаны строго соблюдать установленный для них режим и «общественный порядок в местах поселения» и подчиняться всем распоряжениям спецкомендатуры НКВД. Таким образом, постановление закрепило сложившуюся с 1943 г. систему специального режима, определило порядок жизни спецпереселенцев и наказания за нарушение режима спецпоселения, но не определило их правового статуса. Формально они продолжали пользоваться «всеми правами граждан СССР», но с ограничениями в передвижении и выборе места работы.
Надежды спецпереселенцев на улучшение условий жизни и на снятие политических обвинений после окончания войны не оправдались. Победа в войне привела к возникновению серьезной для органов проблемы — как не допустить возвращения спецпереселенцев на прежние места
235

жительства. Необходимо было предотвратить потери предприятий и регионов, в течение войны использовавших труд спецпереселенцев. Избежать возникновения антисоветских настроений в их среде в связи с отсутствием реабилитации возможно было только путем ужесточения режима спецпоселения. К тому же вышеупомянутая инструкция о районных и поселковых спецкомендатурах НКВД 1944 г., регламентировавшая порядок проживания немцев на спецпоселении, в глазах органов МВД морально устарела, и региональные подразделения, опираясь на поддержку партийных и государственных структур, заинтересованных в сохранении «спецконтингента» для производственных нужд, активизировали деятельность по усилению контроля за спецпереселенцами40.
В порядке реализации мер по ужесточению режима спецпоселения был издан приказ министра внутренних дел «О задачах органов МВД по работе среди спецпоселенцев» от 8 марта 1948 г.41, основанный на постановлении Совета министров СССР № 418-161сс от 21 февраля 1948 г. «О ссылке, высылке и спецпоселках». Он содержал следующие положения, распространившие свое действие на весь спецконтингент. Во-первых, во всех местах расселения спецпереселенцев устанавливался строгий режим. Главы семей спецпереселенцев были обязаны отныне один раз в месяц являться на отметку в спецкомендатуры. За уклонение от явки на регистрацию виновные подвергались административному взысканию в установленном порядке как нарушившие режим в местах поселения. Во-вторых, органам МВД в кратчайшие сроки поручалось сверить фактическое наличие спецпереселенцев с учетными данными, организовать точный учет всех спецпереселенцев, бежавших с мест поселения в разное время, и немедленно принять меры к их активному розыску. Спецорганы также обязывались в кратчайшие сроки привести в полный порядок персональный учет спецпереселенцев, отражая в отчетности все изменения в их семейном положении и движении, а также данные о местах жительства близких родственников. В-третьих, всем спецпереселенцам под расписку было объявлено, что за побег с мест поселения устанавливается уголовная ответственность в виде лишения свободы сроком на 10 лет. Для предотвращения побегов спецпереселенцев, розыска и поимки беглецов предлагалось привлекать все силы органов МВД, милиции, войск МВД и отделов МГБ на транспорте. Отныне по каждому случаю побега спецпереселенца должно было проводиться «тщательное расследование» и немедленно приниматься все меры для розыска и задержания бежавшего. Каждый факт побега с мест поселения рассматривался как «чрезвычайное происшествие», и лица, допустившие «в результате своего бездействия или халатности» соверше
236

ние побега, подлежали строгому наказанию. Бежавшие с мест поселения спецпереселенцы арестовывались и привлекались к уголовной ответственности по ст. 82 УК РСФСР, с уведомлением об этом МВД-УМВД тех республик, краев и областей, откуда был совершен побег. Производство следственных дел на беглых спецпереселенцев должно было заканчиваться в течение 10 дней с соблюдением всех норм УПК, после чего эти дела направлялись на рассмотрение в Особое совещание МВД СССР, а в случаях «оперативной целесообразности» — в местные судебные органы. Спецпереселенцы, в отношении которых имелись данные о подготовке к побегу, направлялись вместе с членами семьи на поселение в Якутскую АССР и северную часть Красноярского края. В каждом отдельном случае для отправки спецпереселенцев требовалось разрешение МВД СССР. В качестве отдельной меры по улучшению контроля над побегами устанавливался систематический административный надзор за «общественным состоянием» (соблюдением спецконтингентом общественного порядка и правил «социалистического общежития», а также санитарного режима) и поведением спецпоселенцев.
Приказ разграничил сферы влияния МГБ и МВД. На первое была возложена «чекистская работа по выявлению среди спецпоселенцев шпионов, диверсантов, террористов и других враждебных элементов», а за вторым оставили учет, контроль и обеспечение режима среди «спецпоселенцев, используемых на работах в лагерях и стройках МВД». На местные партийные и советские органы, руководителей учреждений и предприятий ложилась задача «трудоустраивать спецпоселенцев и обеспечивать их жильем».
МВД, получив под свой контроль столь значительный в количественном отношении контингент, развило бурную деятельность по подготовке пакета документации. В архивах МВД сохранилось огромное количество разнообразных материалов, инструкций и предложений по планированию и учету, надзору, антипобеговым мероприятиям и т. п., которые с периодичностью раз в год повторяли друг друга с одновременным указанием «об усилении работ» по учету, розыску и т. д. Очевидно, что бумаготвор-ческая деятельность, которой занимались органы МВД на местах, колоссальные массивы отчетности преследовали цель поставить спецпоселенцев под полный контроль силовых ведомств.
Детальная проработка юридической базы спецпоселений стала возможна в результате усиленной работы органов МВД в 1948 г. Именно 1948 г. стал переломным в отношении к спецпоселенцам и подготовил почву для дальнейшего их закрепления на местах поселений. Закономерной верши
237

ной выработки нормативно-правовой базы спецпоселения стал указ Президиума Верховного совета СССР «Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны» от 26 ноября 1948 г.42, в котором устанавливалось, что переселенцы переселены «навечно, без права возврата их к прежним местам жительства». Причиной данного решения советского руководства послужил тот факт, что «во время их переселения не были определены сроки их высылки» (так! — А. Ш.). Указ предусматривал уголовное наказание за самовольный выезд из мест поселения в виде «20 лет каторжных работ» для спецпереселенцев и «5 лет лишения свободы» для лиц, помогавших спецпереселенцам покинуть места поселения. Уголовные дела, возбужденные по фактам самовольного оставления мест поселения, передавались на рассмотрение Особого совещания при МВД СССР.
Согласно приказу № 0729 от 29 ноября 1948 г. министра МВД СССР43, положения указа требовалось довести до сведения всех «выселенцев на их собраниях». От каждого взрослого спецпереселенца бралась расписка о том, что ему объявлено содержание этого документа. Расписки подлежали хранению без учета времени в личных делах спецпереселенцев. Если ранее в связи с неопределенностью статуса спецпереселенцев личные дела не заводились, то после официального признания спецпереселенцев совершившими преступление, что вытекает из буквы и духа указа, их наличие соответствовало практике силовых ведомств. Вся поступавшая информация о спецпереселенцах стала аккумулироваться в личных делах. Все работники органов МВД и милиции предупреждались о том, что за «бездеятельность в осуществлении административного надзора за выселенцами, в особенности в части надлежащего учета поселенцев и обеспечения режима, а также за непринятие необходимых мер к задержанию и аресту бежавших спецпереселенцев» они будут привлекаться к уголовной ответственности.
Однако результаты проведения всех ограничительных мероприятий оставляли желать лучшего. Как выяснилось, спецпоселенцы с целью избежать ответственности за совершенные побеги использовали разного рода ухищрения: незаконное получение паспортов, военных билетов и других документов, хищение и подделку документов, проживание под другой фамилией, призыв в ряды Советской армии и пр. Многие, уйдя от учета, находились на нелегальном положении44. В 1949 г. МВД провело проверку деятельности местных органов по осуществлению административного надзора за спецпереселенцами. Оказалось, что, несмотря на строгие прика
238

зы и директивы, угрозу наказания, деятельность региональных УМВД по предупреждению побегов и розыска бежавших, по мнению министра С. Круглова, была явно недостаточной. Он считал, что «за последнее время органы МВД значительно ослабили эту работу»45. По итогам проверки были вынесены выговоры, замечания и прочие меры наказания работникам МВД разных уровней, с требованием усилить эффективность работы органов46.
Свое окончательное оформление система контроля за спецпереселенцами получила в 1949 г. с появлением «Инструкции для комендантов спецкомендатур МВД по работе среди выселенцев-спецпереселенцев» от 3 июня 1949 г.47, которая стала закономерным результатом законотворческой деятельности МВД. В соответствии с инструкцией депортированные по национальному признаку признавались «выселенцами», другие категории переселенных по социальным показаниям объявлялись спецпоселенцами. Таким образом решалась проблема разночтений в определении статуса переселенных, существовавшая до этих пор. Инструкция аккумулировала в себе весь предыдущий опыт содержания спецпереселенцев и явилась результатом введения жесткой регламентации режима спецпоселения, попыткой создания системы, «замкнутой» на МВД и полностью от нее зависимой. С помощью инструкции была предпринята попытка совместить статус гражданина СССР (с конституционным набором прав и свобод) и спецпереселенца (ограниченного в свободе передвижений и выборе работы).
По инструкции спецкомендатуры МВД признавались административно-оперативными аппаратами, организуемыми в районах расселения выселенцев-спецпоселенцев и дислоцируемыми в населенных пунктах в центре территории, на которой были расселены выселенцы-спецпоселенцы. Деятельность спецкомендатур регламентировалась в соответствии с существующим законодательством приказами и инструкциями МВД. Непосредственное руководство спецкомендатурами возлагалось на горрай-отделы МВД и отделы спецпоселений МВД и УМВД республик, краев и областей. Во главе спецкомендатуры МВД стоял комендант, непосредственно подчиненный начальнику горрайотдела МВД. Запрещалось использовать коменданта, его помощников и надзирателей на работах, не связанных с их прямыми обязанностями по обеспечению режима спецпоселения.
Инструкция стала основным документом, регламентировавшим практически все стороны жизни выселенцев. В отношении трудоустройства на выселенцев полностью распространялся Кодекс законов о труде, а также Постановление СНК СССР № 35 от 8 января 1945 г., по которому все трудоспособные выселенцы были обязаны заниматься общественно
239

полезным трудом. Дополнительно трудовые отношения спецпереселенцев регулировались постановлением Совета министров СССР от 3 июня 1948 г. «о привлечении к уголовной ответственности и осуждении на 8 лет лишения свободы лиц, выселенных на поселение и уклоняющихся от общественно-полезного труда и ведущих паразитический образ жизни в местах поселения»48. Выселенцам запрещалось работать на железнодорожном и водном транспорте, что также являлось нарушением ст. 118 Конституции СССР, и других работах, связанных с выездами за пределы района расселения, водителями грузовых и легковых автомобилей без специального разрешения МВД, а допущенным запрещалось выезжать за пределы республики, края, области. Переход самостоятельно, без разрешения спецкомендатуры, с одной работы на другую или устройство на работу допускалось только в пределах одной спецкомендатуры.
В функции коменданта входила необходимость добиваться трудоустройства всех работоспособных выселенцев с учетом их профессии и квалификации, иметь сведения по количеству и использованию выселенцев, занятых на работах и не работающих, в том числе и подростков; контролировать обеспечение выселенцев, расселенных в сельской местности, приусадебными, земельными участками наравне с местными колхозниками, а работающих на промышленных предприятиях — очередными отпусками, пособиями по временной нетрудоспособности; следить за обеспечением выселенцев «нормальными жилищно-бытовыми условиями» и при обнаружении недостатков немедленно принимать меры к их устранению и т. д. При установлении нарушения прав выселенцев со стороны хозяйственных организаций комендант был обязан «принять меры к восстановлению этих прав, вплоть до возмещения выселенцам материальных убытков».
Но по многим основополагающим вопросам коменданты оказывались номинальными фигурами, отвечавшими в основном за учет выселенцев. Так, коменданту запрещалось самостоятельно рассматривать и принимать решения по жалобам и заявлениям выселенцев о перемещении их на новое местожительство, о выезде выселенцев на учебу, в служебные командировки и по личным делам за пределы района расселения и о соединении семей, находящихся в других районах и областях.
Выдача разрешений на выезд выселенцев с мест спецпоселений входила в прерогативу органов МВД, и все вопросы, связанные с возможностью выезда, должны были решаться только через органы МВД. Ревностно относясь к своим обязанностям контролера за вверенным контингентом, органы МВД в 1950 г. периодически напоминают, «чтобы никто, кроме органов МВД, не выдавал спецпоселенцам разрешения на вы
240

езд с мест их обязательного поселения... Лица виновные в этом будут рассматриваться как пособники в совершении побегов со всеми вытекающими из этого последствиями». Тем не менее руководители организаций продолжали посылать спецпоселенцев на работы в другие районы, невзирая на отказ, угрожая увольнением и отдачей их под суд в случае отказа. МВД заявляло о том, что руководители предприятий не имеют права выдавать спецпоселенцам какие-либо документы, удостоверяющие их личность, и тем более документы, дающие право выселенцам на выезд с мест поселения. Право выдачи документов спецпоселенцам «принадлежит только органам МВД». И для реализации данного положения МВД предлагало привлекать к административной ответственности руководителей организаций, виновных в выдаче документов, «если их действия не влекут за собой ответственности в уголовном порядке»49.
Инструкция возложила на комендантов спецкомендатур заведомо невыполнимые обязанности по семейному и персональному учету спецпереселенцев, контролю за временно убывшими по разрешению органов НКВД, организацию режима административного надзора и пр., что в силу дисперсного расселения спецпереселенцев, постоянного привлечения их для работ разнообразными организациями и ведомствами, стремления самих спецпереселенцев переселиться в более удобные для жизни места никак не способствовало реализации вышеуказанных положений.
Как правило, выполнение всех приказов и инструкций зачастую наталкивалось на реальные условия на местах и не успевало за изменениями экономической и социальной жизни, что приводило к многочисленным нарушениям режима проживания. В результате, несмотря на столь подробно разработанную директивную базу, органам МВД не удалось в полной мере реализовать все положения инструкции 1949 г. Большинство мероприятий МВД свелось к констатации фактов многочисленных нарушений. Никакие усиленные меры контроля не снимали проблемы самовольного оставления мест расселения. МВД не смогло воплотить в жизнь идею полицейского государства в рамках региона, и постепенно сами силовые структуры пришли к пониманию необходимости отмены системы спецпоселений и стали поднимать вопрос о ликвидации режима, мотивируя это необходимостью закрепления выселенцев на местах поселения с помощью экономической и социальной политики, заинтересованностью в стабильности, использования несиловых методов.
Характерным примером принудительной ассимиляционной политики государства явился перенос статуса этнического спецпереселенца на членов семей — русских. Как известно, депортации подлежали все семьи,
241

где глава семьи (муж) относился к депортируемой национальности50. Впоследствии данное правовое нарушение привело к ситуации, когда с работы снимали и русских женщин, у которых муж — этнический депортант. В свою очередь, это вызвало у части депортантов (особенно жен и детей) стремление переменить национальность. В государственные структуры периодически поступали письма с просьбами разобраться в данном вопросе и ответить, «есть ли такое правильное постановление, чтобы всех эвакуированных немцев и их семей снимать с работы, или это постановление как-то граничит, не всех под одну гребенку...»51. Приведу в качестве примера письмо одной русской женщины, находившейся замужем за немцем; он был мобилизован в «трудармию», она в Нарым, откуда с туберкулезом попала в Новосибирский тубдиспансер; дело происходило в 1942 г.: «...все оскорбляют проклятой немкой, спрашивается за что, за то, что имею мужа по национальности немца, за то, что я... попала в переселенки, я не виновата, если т. Сталин нас породнил со всеми нациями, мы были все сестры и братья, а потом как обидно, что немки женщины за русскими мужьями остались на местах и живут за русским...»52. Также известны случаи массовой смены национальности в паспортах, межэтнических браков, в которых детей записывали русскими, подделки документов и смены фамилий. Все вышесказанное говорит о достаточно успешных (с позиций государства, конечно), на первый взгляд, результатах ассимиляционных процессов среди депортированных, но поворот политического курса советского государства после смерти И. Сталина потребовал отказа от использования методов физического принуждения при реализации национальной политики СССР.
Таким образом, несмотря на масштабность заявленных мероприятий, созданную систему нормативно-правовой регламентации всех сторон жизни спецпереселенцев, изменения во внешней и внутренней политике СССР привели к осознанию нецелесообразности системы спецпоселения как регулятора социальных отношений и механизма трудоиспользования. Задача ассимиляции этнических депортантов была решена лишь частично. Тем не менее необходимость освоения территорий Сибири, экономическое развитие регионов продолжали тяготеть над идеологами национальной политики, что и затормозило процесс отмены режима. И здесь инициаторами отмены режима спецпоселения выступили органы МВД, стремившиеся снять с себя решение экономических и социальных проблем спецпереселенцев, расселенных на обширных пространствах востока и юга СССР и вследствие этого трудно контролируемых.
242

No comments:

Post a Comment